— Позвольте мне, в свою очередь, узнать ваше имя, — продолжал библиотекарь.

— Филипп Модезипп, — сообщил я. — Во всяком случае, так утверждал мой отец. Сам я в этом периодически сомневаюсь.

— Я постараюсь запомнить это, — кивнул библиотекарь. — А по какой причине у вас перечеркнуто лицо?

Я потрогал свои лоб и щеки. Я так привык к этой метке, что давно уже не обращал на нее внимания.

— Видите ли, — проговорил я, стараясь, чтобы мой тон оставался вежливым, — у вас, например, лицо вообще не там, где ему положено быть, однако же я не задаю вам неделикатных вопросов.

Матросы поблизости разразились хохотом, и один из них, очевидно полагая свой жест верхом остроумия, принялся хлопать себя по парусиновой заднице. Анадион Банакер счел себя выше этих грубых намеков.

— Не будет ли неделикатным с моей стороны спросить, — заговорил библиотекарь, когда смешки поутихли, — где же, по-вашему, должно располагаться мое лицо?

— На животе, — ответил я и для большей наглядности обвел пальцем круг у себя на животе. — Вот здесь. Это и удобно, потому что рот непосредственно соприкасается с желудком, что значительно упрощает пищеварение. В свою очередь, процессы, происходящие в желудке, лучше воспринимаются органами осязания и усиливают удовольствие от поглощения пищи. К сожалению, я в силу особенностей моей расы лишен этого преимущества…

— Поэтому вы и перечеркнули свое лицо? — поинтересовался, отбросив всякую вежливость, Анадион Банакер.

— Это сделал мой добрый хозяин, — объяснил я. — Из милости и в качестве напоминания.

— Татуировка? — продолжал он допытываться.

— Несмываемая краска, — сказал я. — Со временем, если ее не обновлять, она смоется.

Две синие полосы шириной в два пальца пересекали мое лицо крест-накрест — в знак того, что физиономия, размещенная в неправильном месте, «не считается». Аннулируется. На животе, справа и слева от пупка, у меня были нарисованы глаза, но я редко их обнажал.